Неточные совпадения
И там же надписью печальной
Отца и матери, в слезах,
Почтил он прах патриархальный…
Увы! на жизненных браздах
Мгновенной жатвой поколенья,
По тайной
воле провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед идут…
Так наше ветреное племя
Растет, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит.
Придет, придет и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас!
Разница та, что вместо насильной
воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули
отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь — и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые,
по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых,
по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить.
Он вышел в большую комнату, место детских игр в зимние дни, и долго ходил
по ней из угла в угол, думая о том, как легко исчезает из памяти все, кроме того, что тревожит. Где-то живет
отец, о котором он никогда не вспоминает, так же, как о брате Дмитрии. А вот о Лидии думается против
воли. Было бы не плохо, если б с нею случилось несчастие, неудачный роман или что-нибудь в этом роде. Было бы и для нее полезно, если б что-нибудь согнуло ее гордость. Чем она гордится? Не красива. И — не умна.
— А наконец 17… года сентября 6-го дня
отец его
волею божиею помер, а между тем он проситель генерал-аншеф Троекуров с 17… года почти с малолетства находился в военной службе и
по большой части был в походах за границами, почему он и не мог иметь сведения, как о смерти
отца его, равно и об оставшемся после его имении.
«Благословен Бог и
Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивший нас во Христе всяким духовным благословением в небесах, так как Он избрал нас в Нем прежде создания мира — προ καταβολής κόσμου, чтобы мы были святы и непорочны перед ним в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа,
по благоволению
воли Своей, в похвалу славы благодати Своей, которою Он облагодатствовал нас в Возлюбленном, в котором мы имеем искупление кровью Его, прощение грехов
по благодати Его, каковую Он в преизбытке даровал нам во всякой премудрости и разумении, открыв нам тайну Своей
воли по Своему благоволению, которое Он наперед положил — προέθετο — в Нем, во устроение полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом.
Моя мать действительно имела много неприятностей. Женщина чрезвычайно добрая, но без твердой
воли, она была совершенно подавлена моим
отцом и, как всегда бывает с слабыми натурами, делала отчаянную оппозицию в мелочах и безделицах.
По несчастью, именно в этих мелочах
отец мой был почти всегда прав, и дело оканчивалось его торжеством.
Мой
отец по воспитанию,
по гвардейской службе,
по жизни и связям принадлежал к этому же кругу; но ему ни его нрав, ни его здоровье не позволяли вести до семидесяти лет ветреную жизнь, и он перешел в противуположную крайность. Он хотел себе устроить жизнь одинокую, в ней его ждала смертельная скука, тем более что он только для себя хотел ее устроить. Твердая
воля превращалась в упрямые капризы, незанятые силы портили нрав, делая его тяжелым.
Он был камердинером Сенатора и моего
отца во время их службы в гвардии, добрый, честный и трезвый человек, глядевший в глаза молодым господам и угадывавший,
по их собственным словам, их
волю, что, думаю, было не легко.
В такие минуты, когда мысль не обсуживает вперед каждого определения
воли, а единственными пружинами жизни остаются плотские инстинкты, я понимаю, что ребенок,
по неопытности, особенно склонный к такому состоянию, без малейшего колебания и страха, с улыбкой любопытства, раскладывает и раздувает огонь под собственным домом, в котором спят его братья,
отец, мать, которых он нежно любит.
— Да что дома? Дома всё состоит в моей
воле, только
отец,
по обыкновению, дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и не говорю, но, однако ж, в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы дверь. Мать всё, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал, наконец, что я господин своей судьбы и в доме желаю, чтобы меня… слушались. Сестре
по крайней мере всё это отчеканил, при матери.
— Не моги роптать,
отец Анатолий, — внушительно сказал ему Израиль. —
Воля святого владыки. Он лучше нас знает, что нам потребно и что излишне. Всякое дело от великого до малого
по его рассуждению строится, и нам судить об его
воле не подобает.
Не хотела и смотреть на женихов Дуня, а родительского приказу выходить замуж ей не было — давно дал ей
отец полную
волю в выборе суженого
по сердцу и хотенью.
Когда же минуло Дуне восемнадцать лет,
отец подарил ей обручальное колечко, примолвив, чтоб она, когда придет время, выбирала жениха
по мыслям,
по своей
воле, а он замужеством ее нудить никогда не станет.
— Какой он
отец?.. Какой Варсонофий?.. — отозвался старик. —
По нашей стороне он у всех на примете.
Волей иночество вздел, шапки бы не скидать, не видно бы было, что его на площади палач железом в лоб целовал.
Письмо из Москвы пришло, писал Евграф Макарыч, что
отец согласен дать ему благословенье, но наперед хочет познакомиться с Гаврилой Маркелычем и с будущей невесткой. Так как наступала Макарьевская ярмарка, Евграф Макарыч просил Залетова приехать в Нижний с Марьей Гавриловной. Тут только сказали Маше про сватовство. Ответила она обычными словами о покорности родительской
воле: за кого, дескать, прикажете, тятенька, за того и пойду, а сама резвей забегала
по саду, громче и веселей запела песни свои.
— Нет в ней смиренья ни на капельку, — продолжала Манефа, — гордыня, одно слово гордыня. Так-то на нее посмотреть — ровно б и скромная и кроткая, особливо при чужих людях, опять же и сердца доброго, зато коли что не
по ней — так строптива, так непокорна, что не глядела б на нее… На что
отец, много-то с ним никто не сговорит, и того, сударыня, упрямством гнет под свою
волю. Он же души в ней не чает — Настасья ему дороже всего.
Добрый мой
отец, обливаясь слезами, всех поднимал и обнимал, а своей матери, идущей к нему навстречу, сам поклонился в ноги и потом, целуя ее руки, уверял, что никогда из ее
воли не выйдет и что все будет идти по-прежнему.
Да будет над тобою мое благословение родительское, что выручаешь ты своего
отца от смерти лютыя и
по доброй
воле своей и хотению идешь на житье противное к страшному зверю лесному, чуду морскому.
Все разъедутся
по своим местам; мы останемся одни, дело наше женское, — ну, что мы станем делать?»
Отец обещал исполнить ее
волю.
Ни единым словом князь не выражал свою последнюю
волю, —
воля эта, впрочем, была им высказана в составленном вскоре после изгнания Виктора из родительского дома завещании,
по которому князь оставлял после своей смерти все свое состояние своей жене, предоставляя обеспечение детей ее усмотрению, с тем, впрочем, чтобы выдача князю Виктору не превышала назначенных ему
отцом двухсот рублей в месяц.
Мы чаще всего начинаем вновь, мы от
отцов своих наследуем только движимое и недвижимое имение, да и то плохо храним; оттого
по большей части мы ничего не хотим делать, а если хотим, то выходим на необозримую степь — иди, куда хочешь, во все стороны —
воля вольная, только никуда не дойдешь: это наше многостороннее бездействие, наша деятельная лень.
Прадед графа Аракчеева, Степан, умер капитаном, служа в армейских полках; дед, Андрей, был убит в турецком походе Миниха, армейским поручиком, а
отец его, тоже Андрей, служил в гвардии, в Преображенском полку, и воспользовавшись милостивым манифестом 18 февраля 1762 года,
по которому на
волю дворян представлялось служить или не служить, вышел в отставку в чине поручика и удалился в свое небольшое поместье в 20 душ крестьян, которые при разделах пришлись в его долю из жалованного предку наследия, в тогдашнем Вышневолоцком уезде Тверской губернии.
Только первое время Николай Павлович отбывал свой визит к Хомутовым единственно
по воле своего родителя, впоследствии же к этому присоединилось и собственное влечение — он стал засиживаться в коричневом домике Васильевского острова долее необходимого времени, чтобы изготовить своему
отцу словесный рапорт о благоденствии его обитателей, и подолгу стал засматриваться на симпатичное личико Натальи Федоровны, этого полуребенка-полудевушки.
В ту же осень Эвелина объявила старикам Яскульским свое неизменное решение выйти за слепого «из усадьбы». Старушка мать заплакала, а
отец, помолившись перед иконами, объявил, что,
по его мнению, именно такова
воля божия относительно данного случая.
— И прекрасно, мой друг, делаешь, — хвалит его
отец, — и я выслушиваю, когда начальник отделения мне возражает, а иногда и соглашаюсь с ним. И директор мои возражения благосклонно выслушивает. Ну, не захочет по-моему сделать — его
воля! Стало быть, он прав, а я виноват, — из-за чего тут горячку пороть! А чаще всего так бывает, что поспорим-поспорим, да на чем-нибудь середнем и сойдемся!
Добрая и честная
по натуре, она не испортилась баловством
отца и матери, не сделалась ни своевольной, ни капризной, но живя одна, почти без подруг, если не считать единственную Надю Алфимову, девушку без всякого характера, мягкую, как воск, «святую», как прозвали ее в институте, выработала в себе силу
воли и характер, и подчинить ее чужой
воле, если эта последняя не была основана на разумных и ей понятных причинах, было трудно даже для
отца и матери.
Это нарушение военных законов
по воле моего
отца поставило меня на нелегальную почву
по отношению к Франции, и я как нарушитель этих законов подвергаюсь, если буду застигнут в пределах Франции, наказанию до двух лет тюрьмы и зачислению на законный срок службы в армию
по отбытии наказания.
Он подробно рассказал ему историю его рождения и воспитания и окончил сообщением, что
по воле императрицы он теперь получил принадлежащий ему
по праву княжеский титул и фамилию его
отца и матери…
Лицо это было некто Четвериков, холостяк, откупщик нескольких губерний, значительный участник
по золотым приискам в Сибири. Все это, впрочем, он наследовал от
отца и все это шло заведенным порядком, помимо его
воли. Сам же он был только скуп, отчасти фат и все время проводил в том, что читал французские романы и газеты, непомерно ел и ездил беспрестанно из имения, соседнего с князем, в Сибирь, а из Сибири в Москву и Петербург. Когда его спрашивали, где он больше живет, он отвечал: «В экипаже».
Луше делалось просто страшно, когда она оставалась одна с
отцом; его постоянный крик и смех болезненно раздражали ее напряженные нервы, и она
по целым часам, против
воли, прислушивалась к бессвязной болтовне
отца, которая вертелась главным образом около текущих событий.
Но подивитесь же, какая с самим с ним произошла глупость:
по погребении Катерины Астафьевны, он, не зная как с собой справиться и все-таки супротив самой натуры своей строптствуя, испил до дна тяжелую чашу испытания и, бродя там и сям, очутился ночью на кладбище, влекомый, разумеется, существующею силой самой любви к несуществующему уже субъекту, и здесь он соблаговолил присесть и, надо думать не противу своей
воли, просидел целую ночь, припадая и плача (
по его словам от того будто, что немножко лишнее на нутро принял), но как бы там ни было, творя сей седален на хвалитех, он получил там сильную простуду и в результате оной перекосило его самого, как и его покойницу Катерину Астафьевну, но только с сообразным отличием, так что его
отец Кондратий щелкнул не с правой стороны на левую, а с левой на правую, дабы он, буде вздумает, мог бы еще правою рукой перекреститься, а левою ногой сатану отбрыкнуть.
Учение Христа только тогда имеет силу, когда оно требует полного совершенства, т. е. слияния божеской сущности, находящейся в душе каждого человека, с
волей бога, — соединения сына с
отцом. Только это освобождение сына божия, живущего в каждом человеке, из животного и приближение его к
отцу и составляет жизнь
по учению Христа.
В будуаре никого не было. Дрожащим от волнения голосом начал граф свою исповедь. Он подробно рассказал, кто он такой, его побег от
отца, принятие,
по воле его матери, титула графа, не умолчал даже об источнике их средств — старом еврее.
Когда он впервые рассказал ей о своем грехе с Палагой и о том, как
отец убил мачеху, — он заметил, что женщина слушала его жадно, как никогда ещё, глаза её блестели тёмным огнём и лицо поминутно изменялось. И вдруг
по скорбному лицу покатились слёзы, а голова медленно опустилась, точно кто-то силою согнул шею человека против
воли его.
С одного боку ее стоял Николай Афанасьевич, с другого — Марья Афанасьевна, а сзади ее — сельский священник,
отец Алексей,
по ее назначению посвященный из ее на
волю пущенных крепостных.
Потянулся ряд вялых, безубразных дней, один за другим утопающих в серой, зияющей бездне времени. Арина Петровна не принимала его; к
отцу его тоже не допускали. Дня через три бурмистр Финогей Ипатыч объявил ему от маменьки «положение», заключавшееся в том, что он будет получать стол и одежду и, сверх того,
по фунту Фалера [Известный в то время табачный фабрикант, конкурировавший с Жуковым. (Примеч. М.Е. Салтыкова-Щедрина.)] в месяц. Он выслушал маменькину
волю и только заметил...
— Вы все знаете Петрушку Филимонова, знаете, что это первый мошенник в улице… А кто скажет худо про его сына? Ну, вот вам сын — избитый лежит, может, на всю жизнь изувеченный, — а
отцу его за это ничего не будет. Я же один раз ударил Петрушку — и меня осудят… Хорошо это?
По правде это будет? И так во всём — одному дана полная
воля, а другой не посмей бровью шевелить…
Он говорил, что она до сих пор исполняла долг свой как дочь, горячо любящая
отца, и что теперь надобно также исполнить свой долг, не противореча и поступая согласно с
волею больного; что, вероятно, Николай Федорыч давно желал и давно решился, чтоб они жили в особом доме; что, конечно, трудно, невозможно ему, больному и умирающему, расстаться с Калмыком, к которому привык и который ходит за ним усердно; что батюшке Степану Михайлычу надо открыть всю правду, а знакомым можно сказать, что Николай Федорыч всегда имел намерение, чтобы при его жизни дочь и зять зажили своим, домом и своим хозяйством; что Софья Николавна будет всякий день раза
по два навещать старика и ходить за ним почти так же, как и прежде; что в городе, конечно, все узнают со временем настоящую причину, потому что и теперь, вероятно, кое-что знают, будут бранить Калмыка и сожалеть о Софье Николавне.
— Нет, я не признаю себя в праве взять эти деньги… Чем делаюсь несчастнее, тем становлюсь все более и более горда. Бог для всех нас один. Что совершилось со мной — совершилось
по Его
воле, что со мной будет — также в Его
воле… Проклятие моего
отца тяготеет надо мною… Часто, даже ночью, я просыпаюсь в холодном поту с роковой мыслью: «я проклята».
Войницкий. Это имение было куплено
по тогдашнему времени за девяносто пять тысяч.
Отец уплатил только семьдесят, и осталось долгу двадцать пять тысяч. Теперь слушайте… Имение это не было бы куплено, если бы я не отказался от наследства в пользу сестры, которую горячо любил. Мало того, я десять лет работал, как
вол, и выплатил весь долг…
Моля святого
отца доставить тишину Европе и соединить всех венценосцев для одоления неверных, не признаешь ли ты сам главного уважения к апостольской римской вере, дозволив всякому, кто исповедует оную, жить свободно в российских владениях и молиться Всевышнему
по его святым обрядам, — ты, царь великий, никем не водимый к сему торжеству истины, но движимый явно
волею Царя Царей, без коей и лист древесный не падает с ветви?
В сравнительной скорости пришла от него из Москвы с одним приезжим в Великую Пермь торговым человеком грамотка, в которой Степан Иванович объяснил, что
отец и мать его согласны и заранее,
по одному его описанию, уже полюбили свою будущую дочь, только надо-де испросить царскую
волю, а для того улучить время, когда царь будет в расположении, чего, впрочем, вскорости ожидать, пожалуй, нельзя, потому что Иван Васильевич гневен и в расстройстве, ходит туча тучей и не приступиться.
Не брата ждала она: о Хабаре пришло
отцу известие, что
по воле Ивана Васильевича он оставлен на время в Твери при Иоанне-младом.
По-моему, хороша любовь и ласка там, где все дети одной семьи нераздельной, устроенной, так разумны, что понимают
волю отца, — он-де хочет от нас смирения и порядка для нашего же добра.
В голосе старца дрожали слезы, хотя в строгих очах не было их.
По лицу Хабара слезы бежали ручьем. Он пал в ноги
отцу и дал ему обет именем господа, именем матери исправиться отныне и тем заслужить любовь родителей здесь, на земле, и за гробом. В свидетели брал угодников божиих. Обет был искренен, силы и твердости
воли доставало на исполнение его.
Он счел за нужное сообщить им, что привезенная девочка — сирота, дочь друга его юности и знаменитой итальянской певицы, потерявшая в один месяц
отца и мать,
по последней
воле которых он и принял над ней опекунство, и что она имеет независимое состояние. Зовут ее Анжеликой Сигизмундовной.
Были слухи, будто бы Марья Ивановна говорила иногда и от себя, высказывала иногда и личные свои мнения, так, например, жаловалась на Владимира Андреича, говорила, что он решительно ни в чем не дает ей
воли, а все потому, что взял ее без состояния, что он человек хитрый и хорош только при людях; на дочерей своих она тоже жаловалась, особенно на старшую, которая,
по ее словам, только и боялась
отца.
(
Отцу). Ну, прощай, батюшка! Спи, господь с тобой! А я теперь дождалась красных дней, я теперь всю ночку на
воле просижу с милым дружком под деревцем, потолкую я с ним
по душе, как только мне, девушке, хочется. Будем с ним щебетать, как ласточки, до самой ясной зореньки. Птички проснутся, защебечут по-своему, — ну, тогда уж их пора, а мы
по домам разойдемся. (Обнимает Гаврилу, садятся на скамью под дерево).
Несмотря на странность вызова
по такому важному случаю, в пять часов утра, в отделение молодого Сизокрылова,
отец, мать и Лукерья Павловна, в чем их застала эта весть, один без парика и галстука, другая с остатком брови, третья в интересном беспорядке, поспешили исполнить
волю дорогого жениха.
Когда Суворов Прагу осаждал,
Ее
отец служил у нас шпионом,
И раз, как он украдкою гулял
В мундире польском вдоль
по бастионам,
Неловкий выстрел в лоб ему попал.
И многие, вздохнув, сказали: «Жалкой,
Несчастный жид, — он умер не под палкой!»
Его жена пять месяцев спустя
Произвела на божий свет дитя,
Хорошенькую Тирзу. Имя это
Дано
по воле одного корнета.